?

Log in

No account? Create an account
история новыми глазами - часть 1 - Буквальное — ЖЖ

> Свежие записи
> Архив
> Друзья
> Личная информация
> художник Обоева

Август 29, 2014


Previous Entry Поделиться Next Entry
11:13 pm - история новыми глазами - часть 1
Захотелось сохранить у себя в журнале этот текст. Будет интересен тем, кто считает историю наукой не повторять ошибок. При условии, что эти люди не разучились читать много слов подряд.

Послесловие к книге Гюнтера Грасса «Крик жерлянки»
Бослен, 2013, Москва

Век изгнаний
От переводчика


В своей Нобелевской речи, произнесенной в 1999 году, Гюнтер Грасс сказал: «Я происхожу из семьи беженцев. Поэтому кроме всего, что подгоняет писателя от книги к книге — обычное тщеславие, боязнь скуки, эгоцентризм, - в качестве побудительной силы заявляло о себе окончательное осознание того, что родина утрачена безвозвратно. Рассказ о разрушенном, потерянном Данциге должен был, нет, не вернуть его, но воскресить в памяти. Эта навязчивая идея подстегивала меня при сочинительстве. Не без упрямства, я стремился показать себе и моим читателям, что утраченное не обязательно исчезает бесследно, подвергается полному забвению, ибо литература может воссоздать живой образ утраченного: со всем его величием и ничтожной мелочностью, с его костелами и кладбищами, с грохотом верфей и запахами лениво плещущегося Балтийского моря, с его давно заглохшим, тягучим и по-домашнему теплым наречием, с прегрешениями, годными для исповеди, с пережитыми и совершенными преступлениями, прощения за которые не дарует никакая исповедь».
Действительно, практически все книги Грасса, написанные до повести «Крик жерлянки» и принесшие автору всемирную известность, так или иначе связаны сквозными персонажами и сюжетными линиями с Данцигом, родным городом писателя. Он и повесть «Крик жерлянки» задумывал как «замковый камень» (так архитекторы называют камень, венчающий арочный свод), который завершит данцигский цикл. Впрочем, эта тема не отпустила Грасса и позже.
Свою повесть Грасс писал, исходя из определенного контекста, известного немецкому читателю и включающего проблемы, являющиеся до сих пор наиболее болевыми точками в публичной дискуссии о «германском вопросе», который, казалось бы, вовсе потерял актуальность после объединения Германии, однако по-прежнему вызывает острые споры. Для нашего же читателя стоит, пожалуй, немного прояснить этот контекст, поскольку те исторические события, о которых идет речь, у нас либо долго замалчивались, либо освещались далеко не беспристрастно.
История немецко-польских отношений, характеризующаяся глубоким взаимопроникновением национальных культур и вместе с тем обремененная не менее глубокими конфликтами, насчитывает много веков. Ограничимся лишь некоторыми ее эпизодами из периода, ведущего свой отсчет от Второй мировой войны.


Вторая мировая война

Подписанный 23 августа 1939 года Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом, известный как пакт Молотова — Риббентропа, имел секретный дополнительный протокол о территориальном разделе «сфер интересов» обеих сторон в Прибалтике и Польше.
1 сентября 1939 года Германия начала вторжение в Польшу, а 17 сентября 1939 го-да на польскую территорию вошли советские войска. Раздел страны завершился 28 сентября 1939 года подписанием Договора о дружбе и границе между СССР и Германией. К этому договору также прилагалось три протокола — один конфиденциальный и два сек-ретных. Конфиденциальный протокол определял порядок обмена советскими и германскими гражданами между обеими частями разделенной Польши, а секретные корректировали «сферы интересов» и устанавливали взаимные обязательства пресекать «польскую агитацию», затрагивающую интересы сторон.
После этого Советский Союз приступил к массовым репрессиям против жителей своей «сферы интересов», к депортациям их в Сибирь или другие отдаленные регионы, а одновременно по согласованию с германским правительством осуществлялась в сущно-сти принудительная эвакуация немецкоязычного населения («фольксдойче») на террито-рию рейха.
От депортаций и вынужденного переселения пострадали сотни тысяч поляков, ук-раинцев, белорусов, латышей, литовцев, эстонцев и немцев.

Вторая мировая война началась с захвата Германией независимого государства Вольный город Данциг и с оккупации значительной части польской территории. В результате образовались два новых имперских округа «Данциг — Западная Пруссия» и «Вартеланд». Всего на аннексированных территориях проживало около девяти миллионов поляков и шестисот тысяч евреев. Восточная половина немецкой оккупационной зоны была объявлена генерал-губернаторством со столицей Краковом. Гитлер приказал Гиммлеру и гауляйтерам обоих имперских округов за десять лет полностью «онемечить» местное население. Ликвидации подлежали не только евреи, но и польская интеллигенция.
Программа ускоренного «онемечивания» подразумевала наряду с физическим истреблением евреев и польской элиты борьбу против католической церкви, уничтожение памятников польской культуры, а также поголовную депортацию поляков из имперских округов в генерал-губернаторство, чтобы очистить место для немецких переселенцев из Прибалтики, с Балкан и из Советского Союза.


Ялтинская конференция

К концу 1944 года Красная армия контролировала практически всю довоенную территорию Польши. Большинство немцев, проживавших на ней, бежало от наступавших советских войск. Оставшимся грозила отправка в Сибирь. Многие женщины подвергались насилию, причем красноармейцы зачастую не делали различия между немками и полячками. Зафиксированы случаи расправ над немцами со стороны местных польских жителей.
Однако нацистская пропаганда утверждала, что советские войска остановлены. Организованная эвакуация гражданских лиц не производилась. Более того, «паникеров», предупреждавших о наступлении, казнили.
В январе 1945 года Красная армия совершила прорыв по всему фронту. Начался апокалипсис. Из Восточной и Западной Пруссии покатилась гигантская волна немецких беженцев. Люди пытались уехать по железной дороге, но для их отправки не хватало составов. Эвакуация морем также была затруднена нехваткой транспортных средств, к тому же военные и гражданские корабли атаковались советскими подводными лодками. Крупнейшей в истории морской катастрофе, гибели океанского лайнера «Вильгельм Густлофф», который увозил из Данцига около десяти тысяч человек, Гюнтер Грасс посвятил свою новеллу «Траектория краба». И все-таки сотни тысяч беженцев, особенно из Восточной Пруссии, стремились добраться до Данцига в надежде эвакуироваться на Запад. Вскоре в трехсоттысячном городе и окрестностях скопилось около двух миллионов человек. Те, кто отчаялся уехать по железной дороге или морским транспортом, отправлялись в путь пешком, несмотря на суровые морозы. Это были старики, дети и женщины. Около девяноста тысяч человек замерзли насмерть или умерли от изнеможения. К массовому бегству побуждали слухи о реальных и мнимых зверствах Красной армии. Но и колонны беженцев останавливались советскими танками, которые порой давили повозки и людей. С воздуха эти колонны расстреливались самолетами на бреющем полете.

4-11 февраля 1945 года состоялась Ялтинская конференция, на которой союзники приняли решение, что «восточная граница Польши должна идти вдоль линии Керзона с отступлениями от нее в некоторых районах от пяти до восьми километров в пользу Польши. ...Польша должна получить существенные приращения территории на севере и на западе». Правда, делалась оговорка: «окончательное определение западной границы Польши будет отложено до мирной конференции».
С марта 1945 года, еще за три месяца до Потсдамской конференции, советское командование передало польским властям под административное управление Силезию, Померанию, Данциг и южную часть Восточной Пруссии. Ее северная часть, нынешняя Калининградская область, была объявлена советской территорией. Практически состоялось присоединение к Польше земель к востоку от Одера-Нейсе. Польское правительство спешило поставить западные союзнические державы перед свершившимися фактами, для чего приступило к принудительной депортации немцев, не успевших бежать на Запад или же вернувшихся к месту прежнего проживания. Одновременно проводились чистки бывших активных нацистов, хотя в Польше оставались или туда вернулись лишь те немцы, которые считали, что у них нет оснований опасаться преследований. Немецкие историки оценивают количество жертв этих чисток в двести тысяч человек, польские историки до-водят его даже до четырехсот тысяч. Весной и летом 1945 года больше полумиллиона немцев было депортировано в Советский Союз, более трети из них не пережили депортации.


Потсдамская конференция


Состоявшаяся с 17 июля по 2 августа 1945 года Потсдамская конференция приняла решение «о передаче Советскому Союзу города Кенигсберга и прилегающего к нему района». Одновременно участники конференции «согласились, что впредь до окончательного определения западной границы Польши бывшие германские территории, расположенные к востоку от линии, проходящей от Балтийского моря чуть западнее Свинемюнде и отсюда вдоль реки Одер до слияния с рекой Западная Нейсе и вдоль реки Западная Нейсе до чехословацкой границы, включая ту часть Восточной Пруссии, которая в соответствии с решением Берлинской конференции не поставлена под управление Союза Советских Социалистических Республик, и включая территорию бывшего свободного города Данцига, должны находиться под управлением польского государства». Далее союзные державы признали необходимым предпринять «перемещение в Германию немецкого населения или части его, оставшегося в Польше, Чехословакии и Венгрии», подчеркнув, что «любое перемещение, которое будет иметь место, должно производиться организованным и гуманным способом».
С лета 1945 года польские власти начали систематическую массовую депортацию немецкого населения в Германию. Мероприятия осуществлялись по стандартному плану. Ночью армейское подразделение окружало дом или городской квартал, жителей, прикладами подняв с постелей, выгоняли на улицу. Их имущество изымалось. Потом людей гнали на сборные пункты, оттуда сформированные пешие колонны отправлялись к Одеру или Нейсе. Идти приходилось несколько дней, а то и дольше. Тысячи стариков, больных не выдерживали затяжных переходов. На границе польские солдаты принуждали немцев подписать заявление, где говорилось, что уход доброволен, никаких претензий к польскому государству нет, и давалось обязательство не возвращаться.
Но «разнемечивание» отвоеванных территорий шло медленно. Ведь на них оставалось около пяти миллионов немцев, то есть около половины прежнего населения. Массовые депортации осуществлялись до конца 1945 года.


Репатриация поляков

Через две недели после завершения Потсдамской конференции советское руково-дство и польское правительство подписали договор о границе. До войны Польша занимала 389 тысяч квадратных километров, из них 118 тысяч она отдала Советскому Союзу на востоке, а взамен получила 114 тысяч квадратных километров территории бывших восточных провинций Германии и Вольный город Данциг. Западная граница Польши сдвинулась на двести пятьдесят километров.
Началось принудительное переселение поляков с территорий советских республик в западные регионы Польши. Репатриантов перевозили в вагонах для скота и на открытых платформах. Переезд длился порой несколько недель, без медицинского обслуживания, организованного питания. Зимой люди замерзали насмерть. По разным данным, репатриации подверглись от миллиона до полутора миллионов поляков. В Данциг, который теперь именовался Гданьском, попало большое количество бывших жителей Вильнюса, Львова и Гродно.
Еще четыре миллиона поляков переселились в новые западные регионы страны из центральной Польши.


Штутгартская хартия

С весны 1949 года до конца 1949 года на территории четырех оккупационных зон Германии скопилось до пятнадцати миллионов немецких беженцев, вынужденных переселенцев и депортантов. Их объединяли общие проблемы, особенно катастрофическая нехватка жилья в разбомбленных немецких городах, отсутствие средств к существованию и зачастую всякого имущества, вплоть до предметов первой необходимости, к тому же все старались разыскать своих родных, близких, друзей. При этом в подавляющем большинстве беженцами и переселенцами были женщины, дети и старики. Мужчины еще оставались в плену, госпиталях или числились убитыми и пропавшими без вести.
Но поначалу военная администрация западных оккупационных зон запрещала создание объединений беженцев и переселенцев из опасения, что возникнет опасный политический потенциал, чреватый возникновением среди немецкого населения реваншистских настроений. На локальном уровне содействие розыску родственников и близких, иных пропавших людей нередко брала на себя церковь. На этой основе формировались местные и региональные организации беженцев и переселенцев. В советской оккупационной зоне они были категорически запрещены, и этот запрет действовал до конца существования ГДР.
В 1949 году с образованием ФРГ из локальных и региональных организаций беженцев и экспатриантов сложились два объединения федерального уровня — Центральный союз изгнанных немцев и Объединенные восточногерманские землячества. Центральный союз занимался социально-политическими проблемами изгнанных немцев по месту их нового проживания, а землячества формировались из выходцев определенного региона — утраченной родины.
Совместными усилиями обе организации выработали общую политическую платформу, своего рода «конституцию», которая получила название «Хартия изгнанных». Она была торжественно оглашена 6 августа 1950 года на центральной площади Штутгарта перед Старым замком на многолюдном, более чем стотысячном митинге. Затем подобные митинги прошли по всей стране, что придавало принятию хартии плебисцитарный характер. Вот ее русский текст.


Хартия немцев, изгнанных с родины

Сознавая свою ответственность перед Богом и людьми, сознавая свою принадлежность к западной христианской культуре, сознавая себя частью немецкого народа, избранные представители миллионов немцев, изгнанных с родины, всесторонне обдумав и сверившись с собственной совестью, приняли решение обратиться к немецкому народу и мировой общественности с торжественной декларацией, устанавливающей обязанности и права, которые рассматриваются немцами, изгнанными с родины, в качестве своего Основного закона и необходимой предпосылки для создания свободной и объединенной Европы:
1) Мы, изгнанные с родины, отказываемся от мести и возмездия. Данное решение для нас твердо и свято в память о бесконечных страданиях, причиненных человечеству, особенно за последнее десятилетие.
2) Мы будем поддерживать всеми силами любое начинание, направленное на объединение Европы, в которой народы смогут жить без страха и принуждения.
3) Мы будем упорным и неустанным трудом участвовать в восстановлении Германии и Европы.
Мы лишились нашей родины. Безродные являются чужими на этой земле. Бог наделил людей родиной. Насильственно оторвать человека от родины — значит убить его духовно. Мы выстрадали и пережили эту судьбу. Поэтому мы чувствуем себя призванными потребовать, чтобы ПРАВО НА РОДИНУ было признано и осуществлено как одно из дарованных Богом основных прав человека. Но пока это право для нас не осуществлено, мы не останемся в стороне обреченными на бездеятельность, а будем трудиться и созидать в новых, преображенных формах взаимопонимания и братства со всеми частями нашего народа. Поэтому ныне, как и прежде, мы настоятельно требуем:
1) Равноправия в качестве граждан страны не только перед законом, но и в повседневной жизни.
2) Справедливого и разумного распределения послевоенных тягот среди всего немецкого народа, а также добросовестного следования этому принципу.
3) Разумной интеграции всех профессиональных групп немцев, изгнанных с родины, в жизнь немецкого народа.
4) Активного включения немцев, изгнанных с родины, в восстановление Европы. Народы мира должны ощутить солидарную ответственность за судьбу изгнанных с родины как наиболее сильно пострадавших от событий современности. Народы мира должны руководствоваться христианским долгом и собственной совестью. Народы мира обязаны осознать, что судьба немцев, изгнанных с родины, как и всех беженцев, является всемирной проблемой, для решения которой необходимы высочайшая моральная ответственность и огромное напряжение сил. Мы призываем народы мира и всех людей доброй воли приняться за работу, которая откроет всем нам путь от виновности, несчастий, страданий, нищеты и бедствий к лучшему будущему.


Штутгарт, 5 августа 1950 года

В 1957 году из обеих организаций немецких беженцев образовался Союз изгнанных, который считал хартию своим программным документом. Он изначально вызвал двойственную реакцию как внутри ФРГ, так и за рубежом. Одни подчеркивали миротворческий характер и европейскую ориентированность хартии. Других, напротив, возмущал отказ «от мести и возмездия», заявленный так, будто беженцы и депортированные имели на них моральное право, равно как и их претензия на то, чтобы считаться «наиболее сильно пострадавшими» по сравнению с другими жертвами войны, с миллионами уничтоженных евреев, погибшими поляками, белорусами, украинцами, русскими, не говоря уж о других народах Европы.
И все же главные споры велись и продолжают вестись вокруг центрального тезиса хартии — требования о «ПРАВЕ НА РОДИНУ», которое упоминается в ключевых местах повести «Крик жерлянки». Ведь из хартии не ясно, как именно должно осуществляться это право. Идет ли речь о присоединении к Германии утраченных ею восточных территорий? Имеется в виду индивидуальное или коллективное возвращение изгнанных на места их прежнего проживания? Или речь идет просто о сохранении исторического и культурного наследия этнических групп из определенных регионов?
Многие землячества и их лидеры прямо и неоднократно выдвигали категорическое требование вернуть утраченные территории, восстановить Германию в границах 1937 года, а нормализацию отношений с восточноевропейскими соседями, например дипломатические шаги в рамках «восточной политики» Вилли Брандта, считали национальной изменой.


Союз данцигцев

6 июня 1945 года в часовне любекской церкви Святой Марии собрались беженцы из Данцига, чтобы создать комитет помощи пострадавшим землякам. На ту пору Любек приютил около семи тысяч бывших жителей Данцига, остальные уцелевшие были рассеяны по другим населенным пунктам преимущественно в северной Германии. Созданный комитет занимался прежде всего розыском людей, потерявших друг друга за последние месяцы войны во время эвакуации или бегства от частей наступавших советских войск. К беженцам вскоре начали добавляться те, кто подвергся массовой принудительной депортации. Розыск осуществлялся с помощью постоянно расширявшейся картотеки. (Она упоминается в повести.) Через несколько лет картотека насчитывала уже более ста пятидесяти тысяч человек.
Комитет самопомощи преобразовался в Союз данцигцев с отделениями по всей западной Германии. Он начал выпускать собственный вестник «Наш Данциг», который выходил тиражом в четырнадцать тысяч экземпляров. Со временем Союз данцигцев присоединился к общегерманскому Союзу изгнанных.


Грасс, Данциг, Гданьск

Грасс покинул Данциг шестнадцатилетним юношей в сентябре 1944 года, когда его призвали в армию, больше он прежнего Данцига не видел.
В марте 1945 года после нескольких дней упорных уличных боев советские войска штурмом взяли Данциг. Исторический центр города был разрушен и сожжен, но окраины пострадали несильно, сохранился и дом №13 на улице Лабесвег в Лангфуре, данцигском предместье, где жила семья Грасса. Вскоре отца, мать и младшую сестру выселили оттуда, им пришлось перейти в дом деда на соседней улице, позднее все они были принудительно депортированы в Германию. Для родителей Грасса потеря родины, дома, имущества стала тяжелым испытанием, а физическое и душевное здоровье матери и вовсе было подорвано.

Сам Гюнтер Грасс пробыл на передовой всего четыре дня, ему посчастливилось выжить. После ранения он попал в плен к американцам, вернуться домой после освобождения он уже не мог. Теперь там была Польша, другое государство.

О судьбе близких, которым удалось найти приют под Кельном, Грасс ничего не знал. Помог случай. Зимой 1947 года он приехал к ним. В «Луковице памяти» он пишет: «Только теперь я начал сознавать то, что недостаточно отчетливо доходило до меня за последние месяцы войны, в госпитале, плену, а потом во время бесцельных скитаний на свободе, ибо меня занимали только я сам и мой удвоенный голод. Утраты все изменили. Пострадал каждый. Руинами стали не только дома. Мир — оборотная сторона войны — выявил преступления, которые задним числом заставили считать преступников жертвами. Передо мной стояли беженцы, изгнанные с родины, их было всего трое — ничтожно малая величина по сравнению с миллионами...»

Грасс вновь побывал на родине весной 1958 года. Он жил тогда в Париже и для работы над своим первенцем, романом «Жестяной барабан», ему непременно захотелось побывать в родных местах, что было по тем временам совсем непросто. Изменилось все. Немецкий Данциг стал польским Гданьском. Место прежних жителей Данцига, на девяносто пять процентов состоявших из немцев, заняли поляки, переселенцы, которых заставили переехать сюда из восточных районов Польши или из Вильно и Гродно, то есть с территорий, отошедших Советскому Союзу. Для этих переселенцев город пока оставался чужим, и приходилось с трудом осваиваться и приживаться.
Грасс узнавал и не узнавал свой родной город в новом Гданьске. Он исходил прежние маршруты, которыми когда-то добирался до школы, подолгу просиживал в чудом уцелевшей городской библиотеке над подшивками старых газет, навестил кашубскую родню, продолжавшую жить в деревне неподалеку от окраины. Память воскрешала ушедший мир до мельчайших подробностей, оживших потом на страницах романа.
Одновременно Грасс увидел, как поляки восстанавливали старый облик разрушенного Данцига. Новые обитатели послевоенного Гданьска страдали от нехватки жилья. Приходилось вести широкомасштабное жилищное строительство, чтобы как можно быстрее справиться с самыми насущными проблемами, несмотря на скудость имеющихся ресурсов. Перед городскими властями встал вопрос, что делать с историческим центром. Рассматривались различные варианты от сохранения руин в качестве своеобразного мемориала до полной расчистки для строительства нового современного города. Парадоксальным образом польские власти приняли решение осуществить максимально точную архитектурную реставрацию исторического центра, причем даже не в его более скромном средневековом, позднеготическом облике, а в более трудоемком барочном варианте. Спасение уцелевших архитектурных деталей, необходимых для последующей реконструкции, началось уже в первые послевоенные месяцы. Долгая, кропотливая работа польских архитекторов и реставраторов по восстановлению исторической части Гданьска признана иностранными экспертами образцовой. Грасс приезжал сюда в 1975 году со съемочной группой западногерманского телевидения, чтобы сделать большой документальный фильм об успешных восстановительных работах, для которого он написал собственный синопсис и выступил в роли комментатора. Вопреки всем усилиям политиков и идеологов переписать многовековую историю города вместе со строительством нового польского Гданьска восстанавливалась — пусть только архитектурно — память о славных веках немецкого Данцига.


Что есть отечество для немца?

В 1961 году состоялось личное знакомство Грасса, уже приобретшего громкую известность своим романом «Жестяной барабан», с Вилли Брандтом, правящим бургомист-ром Западного Берлина, который впервые баллотировался на пост федерального канцлера. Неожиданно для всех Гюнтер Грасс вызвался оказывать конкретную помощь лидеру социал-демократов в избирательной кампании. С этого начались их долголетняя дружба и активная политическая деятельность Грасса.
В той избирательной кампании практическая поддержка ограничилась тем, что Грасс помогал составлять тексты публичных выступлений для Вилли Брандта, а вот через четыре года писатель уже сам принял в ней самое деятельное участие.
Летом и осенью 1965 года Грасс совершил два больших турне по ФРГ. Впервые в политической истории Германии известный литератор по личной инициативе и на собственные средства устроил широкомасштабную политическую акцию поддержки, агитируя за Вилли Брандта, социал-демократического кандидата на пост федерального канцлера. Пятьдесят два раза выступил Грасс перед переполненными залами во всех концах страны.
Готовясь к этому турне, он написал речь, в которой развернуто высказался по «германской проблеме». Свою речь он озаглавил названием самого популярного, хресто-матийного стихотворения Эрнста Морица Арндта «Что есть отечество для немца?», опубликованного в эпоху освободительных антинаполеоновских войн. В первых строфах Арндт задается вопросом, что должен немец считать своим отечеством: Пруссию, Баварию, Швабию, Померанию, Вестфалию? И каждый раз отвечает: нет, Германия должна быть больше. В представлении поэта Германия должна включать в себя и Австрию со Швейцарией, охватывая вообще все пределы, где звучит немецкая речь.
Споря с патриотическим пафосом Арндта, Грасс утверждает, что, «бросив вызов всему миру», Германия в результате войны потеряла восточные провинции Силезию, По-меранию, Восточную Пруссию. Но вместо того, чтобы признать этот факт, Конрад Аде-науэр давал беженцам предвыборные обещания: «Все вы вернетесь на свою старую родину». У моих данцигских земляков, замечает Грасс, есть в Любеке даже теневое правительство, которое из года в год обещает старым людям возродить Вольный город Данциг.
Впрочем, по мнению Грасса, не следует распускать союзы беженцев, как не следует забывать о самих восточных провинциях, входивших прежде в «немецкое отечество». Вместо этого необходимо взяться за серьезное изучение вымирающих диалектов, на которых говорили немецкие жители этих провинций. А дальше Грасс высказывает утопическую идею, в духе той, что послужила основой для сюжета «Крика жерлянки». Он предлагает продумать, спланировать и создать новые «жизнеспособные города, которые были бы не только музеями». Их можно было бы назвать Ной-Кенигсберг, Ной-Бреслау, Ной-Данциг. Он вызывается сам принять активное участие в таком проекте. «Кто сказал, что это утопия? Ничуть не бывало. Это реалистический ответ на вопрос: что есть отечество для немца?»
В своей речи Грасс призывает отказаться от притязаний на утраченные восточные территории, признать установленную границу по Одеру-Нейсе, вести диалог с Восточной Германией, Польшей, Чехословакией и Советским Союзом, но вместе с тем сохранять историческое и культурное наследие, что и обеспечивает подлинное единство «немецкой культурной нации». По существу, Грасс намечает основные положения новой «восточной политики» Вилли Брандта, о которой тот заявит публично гораздо позднее. А пока социал-демократическая оппозиция разделяет с правительством категорическое нежелание признавать как ГДР, так и границу по Одеру-Нейсе, всячески поддерживая Союз изгнан-ных.
Пожалуй, именно эта речь Грасса вызвала в ходе избирательной кампании наиболее резкий и громкий резонанс. Ему поступали письма с угрозами. Состоялся поджог квартиры, она была поставлена под полицейскую охрану. Оппоненты Грасса из числа социал-демократов требовали от Вилли Брандта публично отмежеваться от высказываний писателя, но тот не стал этого делать.


Новая восточная политика

Избирательная кампания 1965 года не принесла социал-демократам решающего успеха. Грасс тяжело переживал поражение, однако с еще большей энергией поддержал их на очередных выборах. На этот раз Грасс исколесил по Западной Германии тридцать две тысячи километров, проведя в поездках шестьдесят дней. Он посетил семьдесят девять избирательных округов, где выступал на митингах и образовывал — это также было новинкой в политической жизни Германии — инициативные объединения избирателей. В результате той беспрецедентной кампании Вилли Брандт стал федеральным канцлером, а накопленный политический и жизненный опыт дал Грассу материал для замечательного романа под названием «Из дневника улитки».

Одной из ключевых тем для публичных выступлений Грасса вновь оказался «германский вопрос», связанный теперь с «новой восточной политикой» Вилли Брандта. Впрочем, Грасс и здесь заглядывал дальше, говорил решительней. В своей речи, названной «Круглое число двадцать», он, в частности, сказал: «На протяжении двадцати лет постоянно откладывалось решение (...) о признании границы по Одеру-Нейсе. На протяжении двадцати лет удавалось тешиться иллюзией, будто продолжает существовать германский рейх в границах 1937 года. И на протяжении двадцати лет политики, руководствуясь в ходе избирательных кампаний дешевыми тактическими соображениями, укрепляли у наших соотечественников из Восточной Пруссии, Силезии и Померании опасную веру, будто эти утраченные провинции можно вернуть.
Я родился и вырос в Данциге. Вам должно быть ясно, как нелегко идти на отказ, когда речь идет о потере родного города. Но, по-моему, нельзя усугублять эту утрату для беженцев, несущих основное бремя начатой нами и проигранной войны, опять и опять пробуждая в них ложные надежды, которые лишь мешают им почувствовать себя дома здесь, в Западной Германии. Да, изгнание являлось преступлением. Но будем точны: именно мы, немцы, породили нападением на Польшу то преступление, которое в конце концов обрушилось на нас самих, первых виновников преступления».


Варшавский договор

В 1970 году Грасс вел «Политический дневник» для влиятельной немецкой газеты «Зюддойче цайтунг». В ноябрьской заметке под названием «Утраченные провинции — обретенное понимание» он писал: «Все началось с преступления — спланированного нападения нацистской Германии на Польшу. Пакт Гитлера — Сталина удвоил это преступление. Итог известен. Вторая мировая война завершилась истреблением пятой части польского населения, а восточные провинции Польши отошли Советскому Союзу. Девять миллионов немцев были изгнаны с родины, преступление повлекло за собой новое преступление, немцам пришлось платить за Гитлера, хотя многие не хотели понять, насколько дорого им обошелся Гитлер.
На протяжении двадцати пяти лет политики торговали по дешевке вразнос иллюзиями, благо на эти иллюзии находился спрос, хотя всякий раз, заводя свою шарманку про «мирный возврат родины», эти политики хорошо сознавали несбыточность внушаемых иллюзий. (...)
Все это я говорю как человек, хорошо понимающий, что означает потеря родного Данцига. Как человек, который считает, что, подписав немецко-польский договор, ФРГ должна с помощью культуры решить задачу по возмещению территориальных потерь. Ведь Силезия, Восточная Пруссия и Померания — это не только географические понятия. Необходимо собрать культурный материал утраченных провинций, чтобы он мог развиваться и обогащаться под эгидой немецкого федерального фонда». (Эта инициатива Грасса была реализована спустя два десятилетия.)
Это было сказано накануне визита Вилли Брандта в Варшаву для подписания «Договора об основах нормализации взаимоотношений», который, по сути, признавал польскую границу по Одеру-Нейсе. Зная, что этот договор вызовет острые дискуссии среди западногерманской общественности, Брандт пригласил с собой писателей Зигфрида Ленца и Гюнтера Грасса, выходцев из утраченных провинций. Оба они оказались свидетелями того, как федеральный канцлер, возложив венок у памятника героям Варшавского гетто, совершил неожиданное коленопреклонение. И сам этот жест, и подписанный договор действительно вызвали резкое неприятие у части западногерманского общества, у ряда видных политиков, особенно у представителей руководства Союза изгнанных. Грасс продолжал вести с ними полемику, отстаивая собственные взгляды на «германский вопрос» и проблему утраченных территорий.


Революции 1989 года

Политические события в Польше, развернувшиеся летом 1989 года, революционные настроения во всех восточноевропейских странах, юбилейные торжества по случаю сорокалетия обоих немецких государств дали импульс для новой дискуссии по «германскому вопросу». Тео Вайгель, федеральный министр финансов и председатель ХСС, выступая в начале июля 1989 года на ганноверском слете силезских немцев, сказал: «Капитуляция вермахта восьмого мая 1945 года не означала гибель германского рейха. Не су-ществует действующего международно-правового акта, который отделял бы от герман-ского рейха его восточные территории».
Грасс немедленно откликнулся на это выступление резким осуждением высказываний лидера ХСС и потребовал его ухода из правительства. Свою позицию он сформулировал в статье «Стыд и позор», где говорилась: «...Польша была разбита вдвойне: слабое государство с неспособным руководством и верной своим традициям, но плохо воору-женной армией рухнуло под натиском двух современных военных держав, причем сначала внезапный удар нанес вермахт, а завершила дело Красная армия. Далее началось пла-номерное истребление польской элиты и, наконец, развернулась повседневная программа уничтожения польского народа. (...)
Когда сегодня, спустя полвека, мы вспоминаем о польских страданиях и немецком позоре, то при всей суровости нашего наказания большая доля нашей несказанной вины останется не искупленной и не смягченной давностью лет. И даже если мы когда-либо ценой все новых усилий искупим свою вину, то стыд не исчезнет.
Стыд и скорбь. Ибо преступление, порожденное нами, повлекло за собой другие страдания, новое преступление и обернулось утратой родины. Миллионам жителей Западной и Восточной Пруссии, Померании и Силезии пришлось покинуть родные места. Эту потерю ничем не восполнишь. Изгнанным выпало дольше других немцев нести бремя проигранной войны. Подобная несправедливость ожесточила многих людей старшего поколения, некоторые из них испытывают это ожесточение до сих пор. (...)
Постыдно и то, что западногерманские политики разглагольствуют перед благосклонно внимающей публикой о германском рейхе в границах 1937 года. Они заигрывают с наиболее радикальными избирателями. Но тем самым ставится под сомнение западная граница Польши. Будто Польша и без того не испытывает сейчас значительную неуверенность. Будто из нынешней слабости Польши хочется извлечь какую-то выгоду. Будто федеральный министр, а одновременно лидер политической партии может позволить себе, пренебрегая стыдом, забыть о позоре.
Польше нужна помощь, ибо мы все еще виноваты перед Польшей. Но такая помощь, которая не ставит условий, не демонстрирует слабой Польше немецкую мощь, не козыряет позорными заявлениями вроде того, с которым недавно выступил баварский политик Тео Вайгель».
Эти размышления и послужили импульсом для замысла повести «Крик жерлянки».


(Оставить комментарий)


> Go to Top
LiveJournal.com